Есть довольно жестокий вопрос, о который регулярно спотыкается современная культура: если убрать секс как главный маркер романтических отношений, то чем тогда партнер вообще отличается от друга?

Допустим:

• вам интересно вместе;
• вы эмоционально близки;
• поддерживаете друг друга в сложные периоды;
• смеетесь над одинаковыми мемами;
• обсуждаете свои главные страхи;
• иногда спите вместе;
• вам хорошо в телесном контакте;
• вы скучаете друг по другу в разлуке.

Но как это назвать? Что именно делает одного человека другом, а второго — любовью всей жизни?

И вот тут выясняется неприятная штука.

Большая часть романтических отношений держится не только на чувствах, но и на системе социальных ограничений. Эксклюзивность создает структуру. Человек часто начинает восприниматься как особенный именно потому, что только с ним — секс, только с ним — совместный быт, только с ним мы позволяем себе определенный уровень эмоциональной близости и только с ним разрешены те или иные формы контакта. То есть уникальность отношений нередко строится через ограничение других связей.

Поэтому, например, когда люди начинают экспериментировать с немоногамией, они внезапно сталкиваются не только с ревностью, но и с экзистенциальной тревогой: «А если я не единственный, то кто я тогда вообще?» Это очень болезненный вопрос. Потому что многие из нас выросли внутри романтической модели, где любовь почти приравнена к избранности. Тебя выбрали. Ты особенный. Ты главный человек.

Представьте систему, где:

• секс возможен с разными людьми;
• эмоциональная близость — тоже;
• интеллектуальная близость — тем более;
• телесная нежность не монополизирована одним партнером.

За счет чего тогда ты особенный и главный для другого? Что остается?

Выбор.

Выбор, возможно, самая страшная часть для многих. Потому что это значит «я снова выбираю тебя», а не «нас удерживают правила». Не потому что обязан, нельзя иначе или общество так велит, а потому что «я так хочу».

Для психики это одновременно очень красиво и довольно тревожно. Некоторым людям система, описанная выше, — та, где ни у кого нет монополии на телесную и другие виды близости — действительно подходит. Особенно тем, кто:

• хорошо выдерживает неопределенность;
• может открыто говорить о чувствах;
• способен различать сексуальность и «владение»;
• умеет выстраивать границы без тотального контроля.

Но есть нюанс. Даже в самых прогрессивных сообществах люди ревнуют, конкурируют, боятся быть менее любимыми, сравнивают себя с другими, хотят особого места. Просто теперь это происходит в более сложной конфигурации. Иногда такой путь действительно становится единственно возможным способом честно организовать свою жизнь. А иногда — интеллектуализацией страха близости. Потому что находиться в отношениях, где человек по-настоящему важен, вообще-то страшно.

Моногамия, кстати, тоже не гарантирует близости. Можно десятки лет хранить сексуальную эксклюзивность и ни разу не почувствовать себя увиденным. И наоборот: некоторые люди переживают гораздо больше интимности в дружбе, чем в браке.

По моим наблюдениям, современный человек в принципе все хуже помещается в привычные категории.

У многих есть:

• друзья, с которыми был секс;
• бывшие, ставшие близкими друзьями;
• эмоциональные связи без романтики;
• романтика без секса;
• секс без любви;
• любовь без совместной жизни.

И вместо простой схемы «друг» или «любовник» возникает огромный спектр вариантов человеческой близости.